Теперь, около восьми вечера, он похаживал по своей бедной, но чистенькой комнате, стукаясь то о стол, то о белую грядку тощей кровати,-- бедный, но чистенький господин, в черном костюме с лоском, в отложном воротничке, слишком для него широком. У него было безбородое, курносое, простоватое лицо, с маленькими, слегка безумными глазами. Он носил гетры, чтобы скрыть дырки в носках. Недавно он разошелся с женой, которая совершенно неожиданно изменила ему,-- и с кем, с кем... с пошляком, с ничтожеством... Он теперь убрал ее портрет,-- иначе пришлось бы отвечать на вопросы брата ("Кто это?" "Моя бывшая жена". "То есть как-- бывшая?.."). Убрал он и елку,-- выставил ее, с разрешения квартирной хозяйки, на хозяйский балкон,-- а то, кто его знает, еще посмеется над эмигрантской чувствительностью. Нечего было покупать. Традиция. Гости, огоньки. Потушите свет, чтобы только она горела. Зеркально играющие глаза госпожи Лещеевой.
О чем же говорить с братом? Рассказать вскользь, беззаботно, о приключениях на юге России, в пору Гражданской войны? Шутливо пожаловаться на сегодняшнюю (нестерпимую, задыхающуюся) нищету? Притвориться человеком с широкими взглядами, стоящим выше эмигрантской злобы, понимающим... что понимающим? Что Серафим мог предпочесть моей бедности, моей чистоте -- деятельное сотрудничество... с кем, с кем! Или напротив,-- нападать, стыдить, спорить, а не то-- едко острить: Термин "пятилетка" напоминает мне чем-то конский завод.