Он долго объяснял, чертил что-то, и Лев смиренно кивал. О Юнге, о Максвелле, о Герце. Прямо доклад. Потом он попросил стакан воды.

-- А мне, знаешь, пора,-- сказал он, облизываясь и ставя стакан обратно на стол.-- Пора.-- Он вынул откуда-то из живота толстые часы.-- Да, пора.

-- Что ты, посиди еще,-- пробормотал Лев, но Серафим покачал головой и встал, оттягивая книзу жилет. Его взгляд снова уставился на олеографию: женщина в красном и черный пудель.

-- Ты не помнишь, как его звали?-- сказал он, впервые за весь вечер непритворно улыбнувшись.

-- Кого? -- спросил Лев.

-- Помнишь,-- Тихотский приходил к нам на дачу с пуделем. Как звали пуделя?

-- Позволь,-- сказал Лев.-- Позволь. Да, действительно... Я сейчас вспомню.

-- Черный такой,-- сказал Серафим.-- Очень похож. Куда ты мое пальто... Ах, вот. Уже.

-- У меня тоже выскочило из головы,-- проговорил Лев.-- В самом деле, как его звали?

-- Ну, черт с ним. Я пошел. Ну-с... Очень был рад тебя повидать...-- Он ловко, несмотря на свою грузность, надел пальто.

-- Провожу тебя,-- сказал Лев, доставая свой потасканный макинтош.

Оба одновременно кашлянули, это вышло глупо. Потом молча спустились по лестнице, вышли на улицу. Моросило.

-- Я на унтергрунд. Но как все-таки его звали? Черный, помпоны на лапах. Вот удивительно... Память тоже.

-- Буква "т",-- отозвался Лев,-- это я наверное помню. Буква "т".

Они перешли наискось на другую сторону улицы.

-- Какая мокрядь,-- сказал Серафим.-- Ну-ну... Так неужели мы не вспомним? На "т", говоришь?